Александр Иванович Тиняков (1886-1934) родился в селе Богородицком Орловской губернии, отец — из богатых крестьян, мать из «городских». Учился в гимназии в Орле. Печататься начал с 1903 в «Орловском вестнике», в 1904 несколько его прозаических набросков были приняты в альманах издательства «Гриф», вокруг которого объединились символисты «второго сорта». В то же время «первосортное» символистское издательство «Скорпион» отвергло стихи Тинякова, и он поставил себе жизненной целью добиться признания своего кумира — В. Я. Брюсова.
Позже он писал в автобиографии: «Природа, политика, любовь, алкоголь, разврат, мистика — все это глубоко захватывало меня и неизгладимые следы оставляло в уме и душе». Тиняков доводил до крайнего предела, граничащего с курьезом и пародией, все крайности символизма, и в конце концов стал восприниматься как грубая карикатура на декадента, «обезьяна Брюсова». Первую книгу «Navis nigra» («Черная ладья») Тиняков издал в 1912 году, и ее встретили вялыми похвалами и столь же вялой критикой.
В 1916 пребывание в столице Тинякова закончилось скандалом: выяснилось, что одновременно он сотрудничает в либеральных газетах и пишет антисемитские статьи в черносотенную газету «Земщина». Тиняков был отлучен от всех изданий и покинул Петербург. В 1918-1920 он живет в Орле и Казани; в 1921 возвращается в Петербург убежденным коммунистом, атеистом, «победившим люмпеном» и с коммунистическим пафосом.
В 1922 и 1924 издает сборники стихов, в Орле и Казани выходят его «теоретические» труды «Пролетарская революция и буржуазная культура» и «Русская литература и революция» (1923), замечательные по своему простодушному цинизму. Но использовать преимущества изменившегося государственного устройства Тинякову не удалось (видимо, на крушение карьеры повлияла не только прошлая репутация, но и алкоголизм), и с 1926 бывший поэт профессионально занимался нищенством, у него было «собственное» место на углу Невского и Литейного проспектов.
стихотворения
* * *
Настал июль: ебутся пчелы,
Ебутся в поле овода,
Ебутся с неграми монголы
И с крепостными господа.
Лишь я, неебаный, небритый
Дрочил в заплеванных углах,
И мне сказал отец сердитый:
"Без ебли ты совсем зачах!
Пойди, дурак, на дворик скотный
И выбери себе овцу".
И вот вступил я, беззаботный
На путь к бесславному концу.
Я оседлал овцу и с жаром
Воткнул в манду ей свой хуек, -
Но в жопу яростным ударом
Меня баран с овцы совлек.
Я пал в навоз и обосрался,
И от обиды зарыдал...
Коварный небосклон смеялся
И победитель мой блеял.
собаки
Немало чудищ создала природа,
Немало гадов породил хаос,
Но нет на свете мерзостней урода,
Нет гада хуже, чем домашний пес.
Нахальный, шумный, грязно-любострастный,
Презренный раб, подлиза, мелкий вор,
Среди зверей он - выродок несчастный,
Среди созданий он - живой позор.
Вместилище болезней и пороков -
Собака нам опасней всех бацилл:
В кишках у ней приют эхинококков,
В крови у ней кипенье темных сил.
Недаром Гёте - полубог и гений,-
Не выносил и презирал собак:
Он понимал, что в мире нет творений,
Которым был родней бы адский мрак.
О, дьяволоподобные уроды!
Когда бы мне размер Божьих сил,
Я стер бы вас с лица земной природы
И весь ваш род до корня истребил!
радость жизни
Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом - мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!
Вы околели, собаки несчастные, -
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые, -
Я же на небо гляжу!
Может, - в тех гробиках гении разные,
Может, - поэт Гумилев...
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!
Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь
Падалью, полной червей,
Но пока жив, - я ликую над трупами
Раньше умерших людей.
долой христа!
Палестинский пигмей худосочный,
Надоел нам жестоко Христос,
Радость жизни он сделал непрочной,
Весть об аде он людям принес.
Но довольно возиться с распятым
И пора уж сказать: он - не бог;
Он родился и вырос проклятым,
По-людски веселиться не мог.
И без дела бродил по дорогам,
И в душе был мертвей мертвеца,
И, ютясь по глухим синагогам,
Проповедовал близость конца.
В наше время его б посадили
К сумасшедшим, за крепкую дверь,
Ибо верно б теперь рассудили,
Что он был вырожденец и зверь.
Но тогда его глупые речи
И запачканный, грубый хитон
Поражали сильнее картечи
Истеричных подростков и жен.
И хоть взял его царственный Ирод,
И распял его мудрый Пилат.
Все же был им в сознании вырыт
Отвратительный, мерзостный ад.
Но довольно садиста мы чтили,
Много крови он выпил, вампир!
Догнивай же в безвестной могиле, -
Без тебя будет радостней Мир!
* * *
Чичерин растерян и Сталин печален,
Осталась от партии кучка развалин.
Стеклова убрали, Зиновьев похерен,
И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.
И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,
И заняты все комсомолки абортом.
И Ленин недвижно лежит в мавзолее,
И чувствует Рыков веревку на шее.
